«Человек телесный» в системе социальных отношений | Мел
«Человек телесный» в системе социальных отношений

«Человек телесный» в системе социальных отношений

Каков он в современном мире?
Время чтения: 7 мин

«Человек телесный» в системе социальных отношений

Каков он в современном мире?
Время чтения: 7 мин

Тело — один из самых увлекательных и сложных предметов, которыми занимаются науки о человеке и об обществе. Но ученые-гуманитарии обратились к этой теме сравнительно недавно.

До последней трети XX в. человеческое тело считалось объективной природной данностью, интересной только для медицины и биологии. Общественные и гуманитарные науки затрагивали телесность лишь попутно, в связи с философской проблемой соотношения духовного и материального или в рамках истории искусства и физической культуры.

Начиная с 1970-х гг. на Западе сложилось понимание тела не как «природной данности, а как сложного социального конструкта». «Телесная» тематика чрезвычайно разнообразна. В отличие от духа, который может быть «чистым» и «абстрактным», тело всегда конкретно: оно имеет размер, цвет кожи, расу, пол. Дух может быть бесполым, тело — нет. Изучение истории тела неразрывно связано с изучением истории наготы, одежды и сексуальности.

Нормативный образ физического облика человека, каноны культивирования его телесности в большой степени зависят и во многом производны от присущей той или иной культуре концепции человека. Под последней могут пониматься как некоторые идеологически заявленные идеалы, образцы для подражания, так и представления о личности, образцы принятого, должного, нормального, которые составляют сердцевину обыденной психологии народа, этнической группы, сословной общности. Такого рода парадигма массового сознания выступает, как правило, как доминирующая ценностная ориентация, которая, с одной стороны, интегрирует особенности социального воспитания, ожиданий и оценок представителей данной группы, а с другой — служит тем мерилом, с которым соотносятся различные формы социального поведения, культуросообразной деятельности, воспитания.


Образ человека, складывающийся в сознании индивидов определенной эпохи, нации, группы — это практически всегда образ многоликий, дифференцированный и зачастую противоречивый.

И. С. Кон отмечал, что нормативный канон и ожидаемое поведение мужчины всегда существенно отличается от образа, относящегося и присущего женщине. Значимы также и социально-возрастные градации, многочисленные социально-ролевые и индивидуально-типологические вариации.

Смыслы и значения, придаваемые человеком телесности, а точнее, тому образу тела, включая его двигательные характеристики, который складывается в том или ином социокультурном пространстве и интериоризуется субъектом, зависят от многих обстоятельств. Наиболее явно, как уже отмечалось, они сопряжены с особенностями, традициями, стереотипами восприятия и отношения к телу, сложившимися в рамках определенных культур, этнических или иных субкультурных единиц. «В некоторых социальных мирах, — отмечает У. Уайт, — обнажение тела, отрыжка и т. п. принимаются просто как естественные стороны человеческой жизни; в других же такие поступки считаются непростительными и скрываются любой ценой. Во всех группах существуют нормы, касающиеся правил полового поведения; это справедливо даже для таких групп, которые, как думают непосвященные, лишены всяких стандартов».

Говоря о нормах применительно к телесности, можно подразумевать, как минимум, две характеристики: соответствие некоторому внешне заданному среднестатистическому образу, имеется в виду оценка внешности, телесного поведения и пр., а также внутренняя, субъективно окрашенная эталонная система, самореализация личности в контексте ее телесного бытия, порог лично допустимого или недопустимого в сфере телесных поведений. При этом самые разные нормативные характеристики имеют высокую степень дифференциации не только по эпохам, народам, культурам, но и могут существенно различаться внутри одного социума, отражая особенности бытия и сознания разных социальных групп.

Отчетливо видны эти различия при сопоставлении существенных для соматического поведения нормативов, выражающихся в критериях стыдного и нестыдного, допустимого и недопустимого, красивого и некрасивого. К примеру, у греков, как пишет В. В. Розанов, не было чувства греха, а потому — и иное восприятие обнаженного тела, поклонение всякой естественной красоте в отличие от позднего канонического христианского ригоризма.

Вероятно ни один соматический канон, в такой же мере, как каноны красоты, не несет в себе столь существенной символической нагрузки, будучи маркером принадлежности к какой-либо социальной группе (алебастровая белизна европейских аристократов или неестественно длинные шеи девушек в Бирме); говоря о солидном положении (полнота как олицетворение богатства признается многими ближневосточными народами, сахарскими маврами), об определенных социально поощряемых доблестях и ориентациях (к примеру наличие шрамов на теле мужчины у многих кавказских народов — «первичный» половый признак настоящего мужчины). Показателен в этом контексте тот факт, что само слово «красота» этимологически связывается (А.Г. Преображенский, М. Фасмер и др.) с латинским «corpus» (тело) и древнеиндийским «krp» (фигура).


Принятие человеком какого-либо канона для идентификации себя с соответствующей референтной группой, предполагает и необходимость следования ему как принципу своего телесного поведения, таким образом, выбранный канон выступает ориентиром в телесно-преобразовательном смысле.

Задавая определенные нормы понимания тела, оценки, отношения, социально-предписываемые стандарты служат мощными рычагами контроля по отношению к различным формам соматического поведения человек. По выражению Г. Болтански, социально определяемый «кодекс привычек» и делает тело «социальной структурой», т. е. формирует чувства должного, стеснения, стыда. Он задает параметры того, какие проявления, связанные с телом, и в каких ситуациях следует контролировать; в какой форме может быть представлено и выставлено тело; он содержит правила «о внешней гигиене, о желаемой длине волос и бороды, об украшениях и одежде… Этот кодекс устанавливает, каким образом можно проконтролировать физические процессы, связанные с телом».

Соблюдение кодекса принятого, привычного, ожидаемого в телесном поведении человека является существенным результатом и проявлением степени его социализированности, и — напротив, несоблюдение этого кодекса — источник личностного дискомфорта, напряжения. «Мы знаем, как легко из-за нашего тела мы можем попасть в неприятное положение, например, из-за дрожи, заикания, наготы, из-за нескладного положения тела, из-за покраснения или кашля в неподходящий момент», что диктует необходимость контроля по отношению к телу со стороны индивида, приспособления его телесных действий, движений к принятым ориентирам.

Отмечая существенное значение телесных характеристик, внешнего имиджа для социальной идентификации индивида, Б. Ф. Поршнев отмечает, что здесь особое значение приобретает чувство стыда, как одно из самых сильных чувств человека, которое характеризует опасение или сознание неприемлемости чего-то, связанного с данным индивидом, для других (определенной группы) людей. И особенно сильно это опасение выражено у человека именно в отношении внешних характеристик, его телесного облика, который «всегда на виду».

Анализируя в историческом контексте различные формы поведения человека, Б. Ф. Поршнев обращает внимание и на факт разнохарактерности трактовок понятий «допустимого» и «недопустимого», на социально-дифференцирующую функцию этой телесно-ориентированной парадигмы сознания и поведения, что обнаруживает себя уже на самых ранних этапах развития человечества. К примеру, у одних племен только мужчины должны были прикрывать какие-то части своего тела, у других — только женщины. Позднее, в Древнем Риме, матроны без стыда раздевались при рабах, но стыдились это делать при мужчинах своего сословия.


Допустимость или недопустимость репрезентации своего тела в обществе, ее степень всегда имела не просто социокультурную детерминированность в широком смысле слова, но, как и все социальные нормы, заключала в себе четкую социально-дифференцирующую функцию, обозначая принадлежность к определенной группе, противопоставленность другим, т. е. выступая существенным фактором социальной идентификации индивида.

Безусловно, и гендерные исследования имеют телесный аспект. Мужское и женское тело объективно отличаются друг от друга множеством анатомических половых признаков. Но как именно эти различия осмысливаются, символизируются и изображаются, зависит от культуры и социальной организации общества. Телесный канон — не природная данность, а аспект социально-культурных представлений о маскулинности и феминности.

В этом отношении интересно исследование В. Фриче «Социология живописи», в котором используя в качестве базы историю развития живописи, а точнее — изображения человека, автор ставит задачу показать, что «нагота и одетость человеческой фигуры в искусстве — не случайность», они связаны с конкретными социально-культурными условиями.

Так, в феодально-жреческих обществах, построенных на основе резкого двухчленного деления общества на господ и подданных, фигуры господ и богов изображаются всегда одетыми или «с намеком на одетость»; нагота же — удел рабского сословия. Нет места наготе и в романно-готическом и византийском искусстве средневековья. К феодально-жреческим структурам примыкают по этому признаку и явно монархические, также содержащие в себе отчетливый «пафос социальной дистанции», где между монархом-императором и подданными лежит целая пропасть. Наготе здесь нет места. «Мужская нагота, — заключает В.Фриче, — проявляется и торжествует лишь в искусстве демократических обществ, с развитой гражданско-политической культурой, с республиканским строем».

Данная закономерность имела исключения в истории. В Спарте, являвшейся военно-аристократическим, а не демократическим государством, был развит культ нагого тела. Гаузенштейн объясняет это исключение тем, что Спарта была бедной страной и поэтому простота была необходимой, обязательной даже для военной знати. Однако В. Фриче полагает, что каждый член этого сообщества был, прежде всего, единицей военного государства, в котором он растворялся без остатка, что «создавало достаточную почву для культа нагого тела в жизни, а, следовательно, и в искусстве».

Однако в пространстве античной культуры культ нагого тела, в отличие от специфического для Спарты утилитарно-прикладного характера, имел более высокий, общественно-личностный смысл. Отраженный в искусстве, он был выражением идеала свободного, сильного, физически и нравственно совершенного гражданина. Во второй раз нагое мужское тело воцаряется в искусстве после длительного перерыва во Франции XV века — характерное для предшествующего периода религиозно-романское и готическое искусство не знало наготы. Синьорелли, Донателло и др. живописцы, не говоря уже о единственном по-настоящему «телесно мыслящем» Микеланджело, становятся певцами человеческого тела, объявляя своим искусством равенство людей, обладающими, независимо от социальной принадлежности, равно восхитительным даром природы (или Божьим даром) — телом с его пластикой и выразительностью.

Социологический анализ изображения нагого тела в искусстве разных эпох, разных общественных систем, предложенный В. Фриче, касается, прежде всего, социально-символических образов мужского тела, соотнесенных с организацией общественной жизни. Характер же женских телесных образов связывается им преимущественно с присутствием или отвержением в той или иной общественной системе принципов гедонизма. «К примеру, одной из излюбленных тем греческой пластики, — отмечает автор, — становится „смеющаяся блудница“ и „плачущая матрона“ как отражение победы принципа наслаждения над принципом семейственности».

Однако любопытны наблюдения исследователей древнего общества, касающиеся изображения женщин, в искусстве палеолита: «Изображения женщин реалистичны именно тем, что в них подчеркиваются черты зрелой женщины-матери, т. е. те черты, которые в глазах художника имели, видимо, важнейшее значение. При этом он полностью пренебрегал или небрежно исполнял все другие, с нашей точки зрения, существенные детали. Преувеличенные груди, бедра, живот…резко контрастируют с суммарной трактовкой лица и примитивной передачей ног между колен…».


История изображения женского тела в целом — это история «ухода» от светлых образов античности, к утверждению на полотнах «вульгарных плебейских тел, соответствующих вкусу выскочек — богачей, расценивающих женское мясо с точки зрения эстетики лавочников».

Но в то же время, утверждает В. Фриче, в изображении женских тел наблюдается и другая, социально-классовая тенденция: «наряду с апофеозом вульгарной наготы, нарастает и чувство ужаса перед этой наготой, все более очевидным становится принципиальный отказ от изображения ню, которое расслабляло буржуазию и мешало ей сосредоточиться на империалистической миссии, требующей физического здоровья и крепких нервов».

Обращение к историческим примерам, иллюстрирующим социальную нормируемость тех или иных параметров телесности, ее выраженности, представленности, ее социально-дифференцирующей и социально-символизирующей функции, не является единственно возможным — современные исследования социокультурного пространства также дают весьма яркие примеры смысловых, нормативных, символических характеристик телесности в этом пространстве.

Примерами могут служить концепция П. Бурдье и развивающего его М. Фитерстоуна. Теория «капитала», а точнее — различных видов «капитала», построенная П. Бурдье, включает в себя и проблему телесности человека, его физического статуса, имиджа, здоровья. Различая «культурный капитал» (образование, знания, приобщенность к культуре), «экономический капитал» (деньги), автор выделяет и «капитал символический», включающий умение подавать себя, держаться, формировать свой имидж. Лежащий в основе деятельности индивида вкус, отличающий представителей одной социальной группы от другой, имеет телесные формы проявления («вотелеснивается»), благодаря чему становится очевидным для других, становится необходимым атрибутом подтверждения своей принадлежность к конкретной группе.

М. Фитерстоун, опираясь на эту концепцию, разрабатывает систему эмпирических показателей «обнаружения» определенного «вкуса» в телесных характеристиках — например, в размерах тела, его объемах, но прежде всего, в телесном поведении: манеры еды, питья, ходьбы, сидения, жестикуляции и пр. Одним из эмпирических индикаторов вкуса, по его мнению, является характер спортивных занятий, предпочитаемый представителями разных социальных групп: «В то время, как рабочий станет заниматься атлетической гимнастикой, чтобы у него было сильное тело, новый средний класс стремится к здоровому и стройному телу».

Безусловная связь характера аксиологического отношения к телесности с ее функциональностью, жизненно-необходимой значимостью тех или иных качеств, которые и становились символами ее ценности на ранних этапах общественной жизни, существенно отличается от характера символизации телесности в последующем. Как отмечает А.К., Байбурин, символические функции вещей, каких-то материальных предметов (в том числе и тела) сводятся все более к передаче некоторой информации: при этом важны не универсальные свойства этих объектов (как в древних обществах), а элементы «избыточные» с точки зрения их утилитарной прагматики.

Применительно к телу, символическая функция того или иного ее атрибута, самих телесных особенностей в этом аспекте не сводится к обозначению, выявлению их значимости непосредственно для жизнеобеспечения, поддержания самого телесного существования человека, но «связана также и со сверх-утилитарными знаковыми смыслами, определяющими процесс социальной идентификации, социального дистанцирования и пр.».

Особое значение приобретает социокультурная опосредованность восприятия тела на уровне эмоционально-ценностного отношения. «Аффективный компонент образа внешности характеризует эмоционально-ценостное отношение к своему облику и складывается из совокупности эмоционально-ценностных отношений к отдельным телесным качествам. Каждое такое отношение образовано двумя параметрами: эмоциональной оценкой качества и его субъективной значимостью».

В современном мире рефлексия всех вышеперечисленных характеристик приобретает большое значение на личностном уровне, в значительной мере определяя различные аспекты социального поведения индивида, ориентиры его личностного развития, совершенствования, характер целеполагания и т. п., прежде всего, в сфере соматического сознания и телесных практик.

Рассылка «Мела»
Мы отправляем нашу интересную и очень полезную рассылку два раза в неделю: во вторник и пятницу
Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям
Комментариев пока нет