Написать в блог
Интересные высказывания Е. Гришковца для подростков

Интересные высказывания Е. Гришковца для подростков

Выдержки из книг драматурга для школьного возраста (ч.2)
Время чтения: 10 мин

Интересные высказывания Е. Гришковца для подростков

Выдержки из книг драматурга для школьного возраста (ч.2)
Время чтения: 10 мин

Евгений Гришковец является известным широкой общественности представителем (чуть ли не единственным) такого типа театрального представления как моноспектакль.

На мой взгляд, на сегодняшний день этот, если можно так выразиться, жанр только-только начинает развиваться в нашей стране. И Е. Гришковец является его корифеем. С 1998 года он представляет на суд публики разные, но каждый раз по-своему интересные произведения и спектакли. Прежде чем предложить вам окунуться в высказывания этого актера и писателя (мне он представляется таковым), я прочла массу критических замечаний в адрес его актерских и режиссерских способностей, а также массу негативных оценок Гришковца как автора произведений. Все злопыхатели сходятся лишь в одном — феномен близости Е. Гришковца и его зрителя (читателя) объясняется тем, что автор является не учителем, а другом для каждого, кто читает его книги и смотрит спектакли.

На сегодняшний день у Е. Гришковца вышла новая книга: «Театр отчаяния. Отчаянный театр». Я её еще не читала за исключением двух глав представленных в качестве ознакомительного фрагмента, поэтому представляю вам книги, прочтение которых оказалось для меня очень доступным и достаточно интересным.

Эта заметка является продолжением другой, посвященной спектаклям драматурга.

Следы на мне. 2007 год. (О профориентации)

Обложка книги "Следы на мне"

Дарвин.

В школе сразу стало ясно, что меня к точным наукам не тянет. Я учился очень и очень средне. Радовал родителей хорошими оценками редко, а главное, не чувствовал азарта эти оценки получать.

Мама говорила мне, что если я продолжу так учиться, то стану дворником. Иногда мне обещали, что я стану грузчиком. Это случалось, когда мы шли, к примеру, мимо овощного магазина, а рядом с этим магазином таскал ящики какой-нибудь скрюченный и несчастный мужичок в синем грязном халате.

— Вот, — говорила мама серьёзно, — будешь учиться, как учишься, будешь так же работать грузчиком, — мама при этом указывала мне на самого грузчика.

Выражение же лица отца, во время маминых слов, было таким, что я догадывался, что он сомневается в том, что мама говорит правду.

Короче, профессии дворника и грузчика, как перспективные, мною никогда не рассматривались.

Когда я учился в более старших классах, родители уже преподавали в высшей школе. Мама преподавала теплотехнику и термодинамику. А отец работал в университете заведующим кафедрой на экономическом факультете.

Но алгебра, геометрия и физика были самыми темными для меня предметами. Родители даже и не намекали и сами понимали, что по их стопам я пойти не смогу.

Да, а какие возможности для получения высшего образования, вообще, имелись в городе? Высшее военное училище связи не рассматривалось, как таковое. Боюсь, что карьера военного, для моей мамы была страшнее карьеры дворника. Политехнический институт, который, кстати говоря, закончили мои родители, тоже не рассматривался, по простой причине моей полнейшей тупости в области точных наук, которые там, собственно, и изучались. Технологический институт пищевой промышленности не рассматривался исключительно по тем же причинам.

Оставались университет, институт культуры и, конечно же, медицинский.

Медицинский институт мне нравился. До поры до времени нравился. Во-первых, там преподавал мой любимый дядя. Во-вторых, там учился мой троюродный брат Миша, который мне нравился. Он водил меня на концерты студенческой самодеятельности, капустники разных факультетов. Медицинский юмор был не всегда понятен, а тот, что был понятен, резал юный мой слух. Но как же весело было на этих концертах! Как же модно одевались студенты медики, как же много там было ярких девушек!

В начале моего последнего школьного учебного года, брат Миша, по просьбе родителей, решил устроить мне экскурсию по мединституту. Он учился уже на пятом курсе, всех и вся знал, и был вхож везде. Тогда-то он и завёл меня в место, которое называется «анатомичка» или «анатомка». То, что я там успел увидеть, я вспоминать не могу. Увидел там я далеко не всё, потому что довольно быстро упал в обморок. Я очнулся уже в холле, меня туда вынесли. Как только я очнулся, меня тут же стошнило. До сих пор запах формалина вызывает у меня рвотную реакцию. На медицинском тут же был поставлен жирный крест. Правда, некоторое время, поговаривали о фармацевтическом факультете. Но я понимал, что даже просто в здание, где находится то, что я успел увидеть, войти не смогу.

Тогда я стал посещать разные мероприятия и концерты, которые проходили в институте культуры. А ещё я там посмотрел несколько спектаклей, которые делали студенты, которые учились театральной режиссуре. Я довольно много там всего посетил и посмотрел.

Я слушал и смотрел выступления студенческого хора, студенческого ансамбля народного танца, студенческого оркестра народных инструментов. Смотрел концерты студентов эстрадного отделения. Как я уже сказал, посещал спектакли. В обморок я, конечно, от увиденного и услышанного не падал, но запах формалина, мне казалось, преследовал меня и исходил обильно из всего мною увиденного и услышанного.

Я плохо разбирался и не мог иметь тогда суждения и мнения о хоровой музыке, танцах и спектаклях. Но тоску, страшную скуку и ужасающую безрадостность всего этого я чувствовал. И во всех выступлениях была сильно видна ненужность происходящего. Ненужность никому! Ни выступающим, ни зрителям.

Ещё у большинства студентов были какие-то тоскливые физиономии. Было видно, что у них в институте не принято приходить на занятия нарядными и опрятными. А преподаватели казались просто нездоровыми людьми. Они выглядели измождёнными и невыспавшимися, и у них у всех был плохой цвет лица. В туалетах института культуры стояла такая вонь, которая заставляла задуматься.

Само отсутствие надежды на жизненное счастье и радость, которыми были наполнены коридоры и аудитории этого учебного заведения, заставили меня твёрдо отказаться от мысли поступить в институт культуры.

Оставался только университет. Кемеровский государственный университет. И оставалось около полугода на размышления.

А кстати, чего я хотел?

Я точно не хотел уезжать учиться куда-нибудь в другой город для учёбы. Про Москву и Питер я не думал, я их боялся. А в Новосибирск, где было больше разных учебных заведений и возможностей или в Томск, где находится самый старинный и лучший университет в Сибири, кстати, который заканчивали мои дедушка с бабушкой, я ехать не хотел. Я хотел жить дома, я не хотел и опасался бытовых трудностей и неудобств. Ещё я не уверен был, что мне удастся без проблем жить в общежитии в неком студенческом коллективе.

А хотел я… Не знаю, чего я хотел. Ничего определённого. Мне хотелось быть студентом. Хотелось весёлой интересной жизни, хотелось, чтобы учиться было не очень трудно и не очень скучно.

В университете были разные факультеты. Математический, физический, химический и экономический в список возможных для меня не входили. (Причины понятны из уже вышесказанного). Ещё были биологический, юридический, исторический, факультет романо-германской филологии (иностранные языки) и филологический (русский язык и литература). Вот и всё на что я мог рассчитывать и из чего мог выбирать.

Все факультеты устраивали дни открытых дверей для будущих студентов. Это такие мероприятия, на которые можно было прийти, посмотреть, где и как учатся студенты, послушать специальную лекцию о том, что изучают студенты, какие получают специальности и какие существуют жизненные перспективы. Можно даже было сходить в студенческую столовую и поесть вместе со студентами.

Год жжизни. 2008 год. (О старых песнях)

Обложка книги "Год Жжизни"

20 ноября.

Сегодня неожиданно по радио услышал песню… Мне стало интересно, помнит ли кто её… Я-то очень хорошо помню, она меня тогда сильно зацепила. Если не ошибаюсь, это было в самом конце восьмидесятых. Вот сегодня услышал — и зацепило по новой. Речь идет о песне группы «Альянс» под названием «В небесах», там ещё такой припев: «На заре голоса зовут меня…» Прослушал песню, нашёл в Интернете, слушал весь день. И слова-то в ней полны бессмысленного символизма тех странных лет, и звучание наивное. Но как же сильно это напомнило мне юность! Интересно, меня одного она так цепляла?..

Из воспоминаний о той эпохе: помню два сильнейших удивления, которые пережил в те годы. Я ушел служить в 1985-м, а приблизительно в 1986-м всецело зазвучали «Modern Talking». Матросы в Доме офицеров и матросском клубе поселка Заветы Ильича очень под них танцевали. Но какого же было моё изумление в 1988 году, когда я вернулся домой и узнал, что в «Modern Talking» поёт мужик. До этого я два года слышал его, как женщину. И огромное количество военнослужащих нашей страны волновались, слушая его голос, и представляли себе шикарную даму.

И ещё, в 1989 году я впервые попробовал напиток «Спрайт» из зелёной баночки. Это был первый напиток, выпитый мной из баночки. В те времена баночки собирали, выставляли их в серванты, в окна, делали из них подставки для карандашей и прочую красоту. В общем, я попробовал этот напиток из банки, и он мне понравился. Но я его пил и не видел, какой он. Какого же было моё удивление, когда, спустя несколько лет, он появился в бутылках и оказался совершенно прозрачным. Это было изумление. Такие чудесные, наивные были времена.

Письма к Андрею. 2013 год (О таланте и поклонниках)

Обложка книги "Письма к Андрею"

Письмо первое.

И художник непонятен обществу, направленному на результат ещё и потому, что он берётся за НЕДОСТИЖИМОЕ! Художник ставит перед собой недостижимую задачу — постижение сути человеческой жизни и пребывания человека в этом мире. Подлинный художник рвётся к Богу, понимая невозможность этого прорыва и уж тем более закрепления его за собой. Художник становится на путь, полный переживаний, понимая, что никакого окончательного результата быть не может. Тем самым путь художника, способ существования его в этом мире, вся его жизнь противоречат ценностям общества, в котором торжествует результат.

Письмо седьмое. Короткое.

Как много раз мне приходилось вступать в дискуссию или жаркие споры со своими современниками или близкого мне возраста людьми, а также с теми, кто меня существенно младше, на тему сегодняшней музыки, театра, кино. Мне часто приходится слышать от них, что ничего стоящего или хоть сколько-нибудь интересного в данный момент в мире не делается, не пишется, не создаётся. Мои сверстники, достигшие больших социальных успехов или же далёкие от них, с удивительным упорством слушают музыку своих школьных лет и студенческой юности. Они считают ту музыку величайшей и непревзойдённой. Они готовы вновь и вновь её покупать, ездить на концерты уже очень пенсионного возраста музыкантов, а если им хватает средств, даже заказывать их выступления у себя на торжествах. Они знают те песни наизусть, они помнят составы групп поимённо и названия альбомов по годам. Они, если бы умели, сыграли партии любых инструментов. Также они держатся за любимое старое кино, растащив его на цитаты и любимые сцены. Всё, что делается теперь, может вызвать у них не более чем снисходительную и максимум одобрительную улыбку. Всё, что они слушают или смотрят из «свежего», только убеждает их в том, что раньше было лучше. Они с этим убеждением не расстаются, они через эту призму начинают просмотр любого нового фильма, знакомство с любым сегодняшним произведением. Я долго не мог понять, почему так происходит. Откуда берётся эта глухота и слепота? А всё очень просто! В юности все эти люди имели много душевных сил и тратили их щедро на любовь к музыке и кино. Они чувствовали эту музыку и кино как СВОЮ музыку и СВОЁ кино. В их жизни находилось много места для этого.

Только интенсивность переживаний сообщает жизни её содержательность как важнейшему для человека процессу. А жизнь — это таинственный и непостижимый человеком процесс, который важен и бесценен сам по себе. Если же человеку ошибочно кажется, что важнейшим в жизни является результат, то в итоге его ждёт страшное понимание полной бессмысленности жизни, так как в конце концов его обязательно и непременно ожидает смерть, перед которой любые достижения и результаты теряют всякий смысл и масштаб. Но человеку приятнее и проще жить результатами. Результаты понятны, видны и осязаемы. Тем самым они доставляют радость. Но главное, что они ПОНЯТНЫ и по этой причине кажутся бесспорными.

Лето-Лето и другие времена года. 2017 год. (О кумирах)

Обложка книги "Лето-лето и другие времена года"

12 января

Умер Дэвид Боуи. Как это странно писать и понимать. «Умер» — какое-то слишком земное и человеческое слово для Дэвида Боуи.

Утром одиннадцатого января по привычке включил телевизор, новости, без звука, и приходя в себя после сна, почитывал бегущую строку. А там среди новостей про снегопады, про цены на нефть и курсы валют вдруг: скончался певец Дэвид Боуи. Никакая новость про Дэвида Боуи не может быть в одной строке с котировками цен на нефть или погодой, тем более, такая новость.

Клянусь, я меньше бы удивился, если бы прочёл следующее: «Сегодня с мыса Канаверал успешно стартовал межгалактический корабль, пилотируемый Дэвидом Боуи, который улетел навсегда». А тут он просто умер… Я включил звук и от ведущего, к голосу которого я давно привык, от которого я чаще всего слышу слова Путин, баррель, и прочее, я узнал, что Дэвид Боуи «тихо скончался в своём доме в кругу семьи». Это ещё больше меня поразило. Потому что я не могу себе представить реальный дом Дэвида Боуи и уж тем более тихий круг его семьи…

Дэвида Боуи с того момента, как о нём узнал, я постоянно ощущал своим героем.

Узнал я о нём на первом курсе университета. Увидел несколько его фотографий, услышал пару песен. Я, разумеется, не мог о нём не узнать тогда, потому что начал активно слушать Аквариум, Зоопарк… Мне не особенно понравились его песни. Но фотографии и рассказы о нём, мифы об этом человеке запомнились сразу. Он был интереснее всех людей, чью музыку я к тому моменту слушал и любил вместе взятых.

И ещё он был… как бы это сказать?.. Он, при всей своей чудесности и фантастичности, не был непостижимо великим, какими для меня были Лэд Зеппелин, Пинк флойд, Дип Дёрпл, Дорс.

В самом конце восьмидесятых, уже после службы, когда я дорвался до возможности видеть концертные записи, музыкальное видео и разное западное кино, Дэвид Боуи стал мне почти наставником…

Тогда, потом и теперь не мог и не могу слушать его песни. Мне не нравится его голос. Особенно, когда он пытался петь высоко. На мой вкус он поёт просто противно. Мне всегда было обидно, что у него такой голос, потому что его аранжировки и его звучание были потрясающими. Его видео, оформление альбомов, его наряды и бесконечные затеи и выдумки поражали воображение и всегда только радовали. Но голос его слушать не мог и не могу. Однако это совершенно не важно. Без меня достаточно тех, кто его голос обожает. И масса тех, кого он бесил и бесит. И ещё больше тех, кто вообще не понимал и не понимает, что это за явление — Дэвид Боуи, кто считал и считает его фриком или того хуже.

Но для меня он был мой личный старший товарищ, который лично мне помог пережить культурный шок конца восьмидесятых и жесть девяностых в её концентрированном кемеровском замесе. Мне был прямо-таки жизненно необходим его личный пример. То, что я в Кемерово, а он где-то в Великобритании, Америке, в каком-то совершенно ином, очевидно, другом пространстве, меня никак не отрезвляло. Было ясно, что каков бы ни был культурно, социально, экономически и политически лучшим, и свободным его, Дэвида Боуи, контекст, он, Дэвид Боуи, всё равно живёт вне этого контекста. Он всё равно свободнее, смелее, остроумнее и красивее всего того, среди чего живёт. А значит, контекст не важен, как бы говорил мне Дэвид Боуи из своего неведомого мне мира в мой Кемерово начала девяностых.

Он поддерживал меня во всём. Он успокаивал меня и всё время намекал, что то, что я хочу, это правильно и что можно хотеть большего. А я изо всех сил старался хоть как-то, хоть чем-то быть на него похожим. Возможности были невелики, но тем не менее, если кто-то встречал в девяностом году в Кемерово парня в длинном до колен белоснежном свитере, светлых льняных шароварах и мягких замшевых сапогах — это был я. Парень с выбритыми висками и затылком в длиннющей белой рубашке непонятного размера, с золотистой змеёй с двумя изумрудными глазками на шее вместо галстука (мамин пояс), а также, страшно подумать, с серьгой в ухе и в зелёных изумрудных очках — это тоже был я. Чего только я не выдумывал и не напяливал на себя… В троллейбусе или автобусе наступала мёртвая тишина, когда я в них заходил. Только дети позволяли себе задавать громкие вопросы на мой счёт. Некоторые дети плакали, не потому что пугались, а потому что мамы их одёргивали или щипали, чтобы те не тыкали в меня пальцем и не таращились.

Я не мог просто так выходить в город и перемещаться из пункта А в пункт В. Мне необходим был какой-то художественный акт. Это мне подсказал, а точнее, буквально приказал делать Дэвид Боуи.

Вот такие, казалось бы решающие сюжеты проходит каждый человек. Но если ты не один, то и переживаются и проживаются они не так остро.

Евгению Гришковцу каждый раз удается создать уютную и доверительную беседу между собой и читателем, даже несмотря на такое глобальное расстояние в виде возраста, опыта и помехи, в виде напечатанного текста, который каждый понимает по своему.

Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям
Комментариев пока нет
Больше статей