«После этого начался прессинг»: как на самом деле работают социальные службы в Швеции

«После этого начался прессинг»: как на самом деле работают социальные службы в Швеции

Время чтения: 5 мин

В России уже не первый год говорят о необходимости закона о домашнем насилии: на сегодняшний день, людям, столкнувшиеся с ним, практически не оказывается поддержка, а виновные нередко отделываются штрафами. В качестве положительного примера работающих законов нередко приводят Швецию, мол, вот где заботятся об уязвимых слоях населения. Наш блогер Анастасия рассказывает, как всё работает в этой стране на самом деле.

Так бывает, никто не виноват, люди расходятся. В моем случае это произошло не без помощи полиции. Именно тогда началась моя трехлетняя история ада с социальными службами и битва за опеку. Швеция, где я живу, по праву считается страной победившего равноправия. Что за этим скрывается в плане защиты прав детей, читайте дальше.

8 февраля 2018 года отец моих детей Майк то ли поймал посттравматический синдром (о тяжелом детстве моего бывшего партнера я когда-то писала), то ли употребил запрещенное. Это заставило Майка совершить то, что в России все еще декриминализировано, а в Швеции очень даже считается преступлением. В ту же секунду я вызвала полицию, которая меня с младшим ребенком (старшего разрешили оставить в саду), чемоданом и паспортами отвезла в соцслужбу, а Майку помогла убраться из квартиры. Тогда-то, кстати, мне очень пригодилось подписанное партнерское соглашение (об этом я тоже писала), иначе выселить его было бы гораздо сложнее.

Соцработники составили протокол, мило поохали, договорились с поликлиникой о медицинском освидетельствовании. Мне было предложено убежище, от которого я отказалась. Я знаю, что их наличие в России — мечта огромного числа правозащитников, и что Скандинавию всегда ставят в пример. Но в отличие от тех несчастных, кому некуда пойти, у меня было свое жилье. А еще убежище в городке, где я живу, находится в трех минутах ходьбы от моего дома. Оно тайное, но мы, местные, о нем конечно же знаем: это очень большая квартира с одной кухней, несколькими спальнями и ванными. Женщины и дети, попавшие туда, часто подвергались систематическому насилию.

В Швеции после вызова полиции домой, где есть дети, информация моментально поступает в социальные службы. Не знаю, как с этим в России. Далее начинается так называемое расследование, ведут его обычно 2 человека. Все хорошее, что я могла сказать о людях, работающих в сфере защиты детей, было написано в предыдущем абзаце. Мне достались 2 женщины, с виду нормальные. Суть расследования, занимающего максимум четыре месяца, в том, чтобы определить состояние детей и риски, связанные с потенциальным вредом их здоровью из-за конфликта между родителями. Расследование включает в себя ряд обязательных шагов: встречи с родителями, данные из сада, детской поликлиники, отзывы людей, которых сами родители и выбирают.

Я была уверена, что как пострадавшая сторона и вообще человек с кристальной репутацией, буду купаться в море сочувствия. Но этого не произошло. Все началось с моего места работы. Когда я его назвала, сотрудница, не уточняя, записала, что я работаю на производстве. Когда я возразила, что работаю в офисе, то та, конечно, поправила, но на следующий вопрос, про вид контракта, не спрося написала «временный». Опять пришлось вмешаться и указать «постоянный». После этого начался прессинг.

Это потом я узнала, что соцработники получают очень мало, задерживается на такой работе определенный типаж. К ним в подавляющем числе приходят несчастные, забитые (в буквальном смысле тоже), малоимущие. А эти, упиваясь своей властью, унижая и топча достоинство (но всё без единого грубого слова), милостиво дают людям деньги, которые вообще-то берутся из наших налогов.

После пережитого опыта я опросила очень многих, живущих на грани, почему же они не пользуются социальной помощью, ведь в Швеции эта система отлажена на зависть всему миру. Ответ был примерно один и тот же: «Голодать буду — не пойду больше к ним просить. Социальную помощь окажут, но заставят себя почувствовать последней грязью». Мой случай оказался еще хуже, потому что две полуграмотные тетки, решавшие судьбу моих детей, не могли мне простить национальности и хорошего образования.

Когда меня не устроил стиль общения одной из соцработниц, я позвонила не ей, а её начальнице. Случилось следующее: у меня спросили про физические данные детей. Я уже писала, что мой старший сын Юаким всегда был и остается очень крупным ребенком. Услышав его рост и вес, эта соцработница засмеялась, и, похрюкивая, спросила, не даю ли я детям русский допинг. Дело было, напомню, зимой 2018, когда как раз разгорелся скандал с российскими спортсменами. Если бы я, продолжая ее шутку, ответила, например, что даю, но только после стакана водки и пляски с медведем, детей бы у меня отняли. А этим, кстати, они запугивали с формулировкой «Ну и что, что у тебя есть работа и жилье, детей мы можем забрать все равно».

Нет ничего удивительного, что с таким отношением вектор расследования с домашнего насилия как-то сместился на… алкоголизм. Как только Майк сказал, что я злоупотребляю, потому что я «из России, а там все — алкаши». Поскольку эта история длилась несколько месяцев, через какое-то время мне пришлось обратиться в больницу, так как я заметила признаки вернувшейся депрессии. Врач, швед ливанского происхождения, был мне знаком еще по освидетельствованию, когда, предвосхищая одну ведущую, он спросил меня, что я сделала, чтобы меня ударили. На этом приеме я рассказала, что уже болела депрессией раньше, что меня прессуют соцслужбы. Со мной был мой грудной ребенок. Этот доктор дал мне понять, что депрессия — выдумки богатых дамочек, что, скорее всего, у меня не хватает витаминов или минералов или вообще гормоны шалят, поэтому он направляет меня на сдачу анализов.

При следующей встрече врач, скупо улыбнувшись, вместо приветствия сказал: «А ты не пьешь». Со мной был все тот же грудной ребенок. «Конечно, не пью», — кормя грудью ответила я. Оказалось, под видом анализа на витамины и минералы, доктор распорядился взять у меня кровь для анализа на алкоголь. Если бы не депрессия, которая забирает все силы, я бы сделала какую-нибудь глупость, а так — просто попросила распечатать результаты.

Любители белого пальто и я сама (какой была раньше) тут же сказали бы, что это пустые угрозы и, если совесть чиста, бояться нечего. Теперь, побывав там, скажу всем смелым и красивым: когда дело касается ваших собственных детей, мозги отказывают, накатывает только звериный страх. Когда на очередной беседе соцработница опять свысока начинает учить, что мне надо стать ответственной, выполнять свой родительский долг, думать о детях, понимать, что они чувствуют, когда мама звонит в полицию (мне позднее пришлось это сделать несколько раз), я морально превращаюсь в ничтожество, которое про себя думает, что же я за безответственная мать, что, может быть, детям и правда будет лучше в приемной семье.

Жизнь мне спасла моя начальница, которая вызвалась сопроводить меня на очередную встречу с социальными службами. Узнав о ее присутствии, последние стали угрожать: «Анастасия, мы узнали о вас новые неприятные данные. Вы уверены, что хотите, чтобы ваша начальница о них узнала? У вас есть возможность отказаться от ее сопровождения». Во время беседы никаких новых, а уж тем более неприятных данных обо мне, как вы догадались, обнародовано не было, а соцработники завели ту же песню о моей безответственности, нежелании договариваться, неумении думать о детях и т. п.

Моя начальница, человек с ясным сознанием, задала простейшие вопросы: «Покажите мне факты проявления безответственности. Человек с постоянной работой, собственностью, пенсионным планом, без вредных привычек и явок в полицию. В каких вопросах вы можете помочь Анастасии, а она показывает нежелание договариваться? Убежище? Оно ей не надо. Присмотр за ее детьми на выходных, чтобы она могла отдохнуть? Но младшему ребенку должно быть три года, говорите вы, а ему всего десять месяцев. Получается, у вас вообще нет никаких вопросов, по которым нужно договариваться? По поводу вызова полиции: что было бы, если бы Анастасия туда не звонила? Вы бы ее обвинили в том, что она не заботится о жизни и здоровье детей. Тогда получается, что факт вызова полиции доказывает то, что Анастасия как раз думает о детях, не так ли?».

После этого страшные чары Мордора рассыпались на мелкие кусочки. Социальные службы чудесным образом перестали мне звонить, угрожать и звать на беседы. А я, в свою очередь, увидев фразу про алкоголизм в предварительном заключении о расследовании, отправила им результаты анализа на алкоголь и убедилась, что они включены в финальную версию документа.

Продолжение следует.

Вы находитесь в разделе «Блоги». Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.

Читайте также
Комментариев пока нет
Больше статей