Написать в блог
Царскосельский лицей: предыстория

Царскосельский лицей: предыстория

Как появилась самая известная школа дореволюционной России
Время чтения: 14 мин

Царскосельский лицей: предыстория

Как появилась самая известная школа дореволюционной России
Время чтения: 14 мин

Для наших современников Царскосельский Лицей является одним из высших достижений дореволюционного русского образования (и в любом случае самым знаменитым учебным заведением Императорской России). Оспаривать эту оценку очень трудно, и отчасти она справедлива: если мы проведем мысленный эксперимент и вынесем за скобки Пушкина (а явление гения непредсказуемо и иррационально), у нас останутся один из лучших филологов России Я. К. Грот, создатель теории культурно-исторических типов Н. Я. Данилевский, три министра народного просвещения — А. Н. Головнин, граф Д. А. Толстой и барон А. П. Николаи и многие другие. Разумеется, первым в литературном отношении стал бы Благородный пансион с В. А. Жуковским и М. Ю. Лермонтовым (Грот, бывший историком Лицея, признавал, что литературные занятия в нем многим обязаны пансионской закваске), и Лицей, утратив первое место, стал бы привлекать внимание не первым выпуском, утратившим ореол легендарности, а более поздним этапом своего существования.

Волею судьбы сложилось так, что Лицей стал святыней отечественной литературы. Основан же он был совершенно не для этого — и обстоятельства его создания чрезвычайно любопытны. Но тогда от 1811 года нужно вернуться почти на десятилетие назад, когда в стране была начата масштабная образовательная реформа. Старые народные училища преобразовали в гимназии, была создана система университетов; но результаты не удовлетворяли реформаторов. Для масштабных изменений, которые планировались в стране, нужно было многочисленное образованное чиновничество; и тот, кто задумал новую административную систему, взялся и за просвещение. Это был — тогда еще не граф — Михаил Михайлович Сперанский. Он полагал (и высказал свои мысли в адресованной Императору Александру I записке «Предварительные рассуждения о просвещении в России вообще», где подверг критике доселе принятый взгляд), что развитие образования шло вопреки здравому смыслу, от академий к народным школам, когда надо бы наоборот (резонным критиком этой позиции, вообще не редкой, выступит позднее Г. П. Федотов). Недостаток правительственной политики заключался также и в том, что государство, доставляя способы к просвещению, недостаточно обращало внимания на моральную сторону, на распространение понятия о его необходимости. В записке «Об усовершении общего народного воспитания» (1808 г.) он подчеркивает: «Учение никогда еще не было у нас поставляемо условием необходимым и обязанностию непременною для вступления в службу и занятия гражданских мест».

Михаил Михайлович Сперанский

На основании этих соображений был принят знаменитый Указ Сенату от 6 августа 1809 г. «О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытаниях в науках для производства в коллежские асессоры и статские советники». Он подчеркивал разочарование правительства в первых плодах образовательных мероприятий:

«Предполагаемо было, что все свободные состояния, и особенно сословие Дворянское, с поревнованием воспользуются открытием Университетов, Гимназий и Училищ в округах, Губерниях и уездах, с знатным иждивением казны и с нарочитыми пожертвованиями самого Дворянства устроенных, и везде уже большею частию существующих… Но из ежегодных отчетов Министерства Просвещения и из сведений, к Нам доходящих, с сожалением Мы видим, что предположения сии доселе не восприняли еще своего действия. К вящему прискорбию Нашему, Мы видим, что Дворянство, обыкшее примером своим предшествовать всем другим состояниям, в сем полезном учреждении менее других приемлет участия. Между тем все части Государственного служения требуют сведущих исполнителей, и чем далее отлагаемо будет твердое и отечественное образование юношества, тем недостаток впоследствии будет ощутительнее. Восходя к причинам столь важного неудобства, Мы находим между прочим, что главным поводом к оному есть удобность достигать чинов не заслугами и отличными познаниями, но одним пребыванием и счислением лет службы».

Чин коллежского ассессора не имеющим университетских дипломов давался только по экзамену, для уже имеющих его те же дипломы значительно ускоряли чинопроизводство. Чин статского советника мог быть им дан тоже при соответствующем образовательном цензе. Этот указ вызвал в дворянских кругах самое живое возмущение и, по-видимому, тоже не возымел ожидаемого действия: отсюда у реформатора возникла мысль «обойти с фланга» неповоротливую систему, создать отдельный от нее питомник для выращивания будущих образованных бюрократов. Так родился план Царскосельского Лицея. Несколько лет спустя после того, как тот был основан, он писал своему другу Петру Григорьевичу Масальскому о воспитании его сына Константина (мы приведем отрывки, характеризующие его взгляд на отдельные школьные предметы):

«Сын ваш непременно должен свершить свои науки в университете… Это есть очевидное и принятое во всей Европе свидетельство классического учения, без коего свидетельства ученым и умным быть можно, но слыть таковым нельзя; а в свете не только должно быть, но и слыть. Посему вопрос состоит в том, где лучше может быть он приуготовлен к учению университетскому: дома или в училище? Два предмета собственно к тому необходимы: 1) Языки. 2) Математика. Историю и географию я не считаю в числе наук: это забава, которую равно иметь можно в училище и дома…

Примечено не только у нас, но и во всей почти Европе, что в домашнем воспитании никак нельзя, даже и в самом большом свете, дать молодому человеку той общежительности, той развязности и ловкости, которая приобретается не иначе, как обращением с людьми с ребячества и трением страстей, желаний и мыслей. Отсюда происходит, что юноша, получивший публичное воспитание, скорее знакомится с людьми и приспособляется к делам, нежели тот, кто имел три или четыре года дело с одним своим учителем, и, следовательно, ознакомился с одним образом мыслей, привык к одному роду вкусов, принял один оборот чувств и движений…». Учить же следует — без громких названий — «1) Языкам, т. е. латинскому, французскому и немецкому, не украшая их именем филологии, которое более прилагается к языкам древним и которое часто под пышным и ученым названием скрывает не более, как то, что мы в старину называли грамматикою. Поставь ученика, чтоб он разумел читать хорошие книги, читай их с ним и требуй у него отчета в его чтении, вот тебе вся риторика, эстетика и филология. 2) Географии и истории. 3) Математике. Сии три предмета, выученные основательно, поставят ученика в совершенной возможности со временем, когда разум его с летами образуется, выучиться и философии, и дипломатике, и юриспруденции, учение совершенно зависящее от чтения и собственного упражнения. Несколько уроков в университете к сему будут достаточны. Но учить юношу сим предметам прежде, нежели он будет знать языки, или вместе с историею и географиею, прежде т. е., нежели понятия его сими предварительными науками будут образованы, есть одно пустословие и потеря времени. Вред от сего модного учения есть тот, что оно надувает молодого человека одними словами без понятий и вводит его в опасное заблуждение, что ему кажется, что он знает все, тогда как не знает ничего». В другом письме — от 4 февраля 1815 г. — беглые заметки о Царскосельском лицее: «…Лицей без сомнения должно предпочесть всем заведениям для вашего сына: с Богом! тут и думать нечего. Я потому только о нем не говорил, что считал невозможным по ограниченности комплекта и по множеству желающих. С Богом, еще повторяю, и ни мало не колеблясь. Училище сие образовано и устав его написан мною, хотя и присвоили себе работу сию другие; но без самолюбия скажу, что оно соединяет в себе несравненно более видов, нежели все наши университеты. — Воспитание вашего сына будет тут единственною моею личною наградою».

По мнению Ивана Яковлевича Селезнева, автора книги «Исторический очерк бывшего Царскосельского, ныне Александровского лицея за первое его пятидесятилетие, с 1811 по 1861 год.» (СПб., 1861), мысль о создании лицея относится к первым годам царствования Александра Павловича и находится в тесной связи с образовательными реформами его царствования. Подчеркивая, что источников найти не удалось и что мы имеем дело только со слухом, он говорит о бытовании версии о принадлежности плана лицея Ф.-С. Лагарпу. Он отрицает — вряд ли имея к тому основания — авторство М. М. Сперанского. В какой-то степени само создание Лицея можно воспринимать как жест отчаяния.

Тем не менее исходный импульс возник с совершенно другой стороны. Вдовствующая Императрица Мария Федоровна желала дать своим младшим сыновьям — Николаю и Михаилу Павловичам — публичное воспитание, дабы подать пример дворянству. Чрезвычайно ценна в этом отношении мемуарная реплика Императора Николая Павловича, обращенная к директору Лицея генерал-майору Броневскому в 1842 г.:

«Я думаю перевести вас в Петербург; семья моя год от году увеличивается… Впрочем, помещению своему здесь Лицей обязан его отцу (прибавил Государь, указывая на Принца Петра Георгиевича Ольденбургского): он подал Государю мысль дать нам образование в университете, а чтоб приготовить к этому — воспитать нас общественно. Лицей и был учрежден для того в нашем помещении. Разрыв с Наполеоном помешал тому».

Несколько иначе описывает события Дмитрий Фомич Кобеко («Императорский Царскосельский лицей. Наставники и питомцы 1811–1843. СПб., 1911): Императрица Мария Федоровна желала отправить сыновей своих в Лейпцигский университет, с чем не соглашался Александр. Взамен того, он решил образовать в Царском Селе Лицей, где бы младшие братья его могли слушать публичные лекции. Получив от Государя проект нового учебного заведения, министр народного просвещения гр. Алексей Кириллович Разумовский, благоволивший иезуитам, поспешил обсудить его с сардинским посланником, умным и проницательным консерватором гр. Жозефом де Местром. Тот написал пространный критический ответ в пяти письмах. Его мы рассмотрим подробнее. Первое письмо (Санкт-Петербург, июнь 1810 г.) посвящено общим вопросам воспитания; второе раскрывает их применительно к программе Царскосельского лицея; дальше автор излагает свой собственный ученический опыт, доказывая его преимущества сравнительно с новейшими и модными педагогическими теориями; мы рассмотрим только два первых.

Жозеф де Местр

Прежде чем составлять воспитательные планы, «нужно задаться вопросом об обычаях, склонностях и степени зрелости нации». Граф сомневается в том, что русские созданы для наук — что не является причиной для заниженной самооценки, ведь и римляне ничего не смыслили ни в искусствах, ни тем паче в математике.

«Или я бесконечно ошибаюсь, г. граф, или в России придают слишком большое значение наукам. Руссо, в своем знаменитом произведении, поддержал мысль, что они принесли много зла миру. Не соглашаясь с тем, что в его труде парадоксально, не нужно все же полагать, что все в нем ложно. Наука делает человека лентяем, непригодным для дел и для великих предприятий, болтуном, упрямо преданным своим собственным мнениям и презирающим таковые же другого, критическим наблюдателем действий правительства, новатором по существу, презирающим авторитет и национальные обычаи, и т. д., и т. д.; так, Бэкон, гений, чьи мудрость и глубина так отличают его от Руссо, сказал, что религия — аромат, необходимый для того, чтобы помешать науке испортиться. И в самом деле, нравственность необходима, чтобы остановить воздействие науки, опасное и даже чрезвычайно опасное, если ее предоставить самой себе».

Клир в России не может играть такой же воспитательной роли, как на Западе: он живет отдельно от общества (дворянского, разумеется).

«Вы окажете, г. граф, величайшую услугу Вашему отечеству, если Вы убедите своего превосходного Государя в следующей великой истине: что Е. И. В. нуждается в людях только двух родов: отважных и порядочных. Все остальное не столь нужно и придет само собой. Время, как говорит персидская пословица, — отец чудес. Это первый министр всех государей. С ним они могут сделать все; без него они ничего не достигнут. Тем не менее Русские презирают его, и никогда не хотят ждать. И вот оскорбленное время смеется над ними. Было бы великим несчастьем, если бы эта знаменитая нация к ошибке переоценки наук прибавила бы таковую же — желание обзавестись ими немедленно, и самоуничижение по тому поводу, что в этом отношении она полагает себя отстающей от других. Нет более ложного и опасного предрассудка. Русские могли бы стать первой нацией во вселенной, не имея никаких талантов к естественным наукам. Поскольку первая нация, бесспорно, та, которая будет счастливейшей сама по себе и страшнейшей для других. Все остальное, по сути, мишура». Если же русские созданы для наук, то в свое время, как у итальянцев в XV веке, загорится искра, брошенная извне. Можно не прислушиваться к тезисам о невозможности цивилизации без влияния Рима; католик не может забыть о том, что он католик, даже при полной добросовестности своих намерений. Но и добросовестные намерения М. М. Сперанского не находят у него одобрения: «Государство должно дать науку своим подданным, стремящимся к ней, но оно не должно и не может дать ее тем, кто ее не хочет. Напрасно правительство будет делать тот или иной род знаний непременным условием получения тех или иных чинов; пока необходимость не будет проистекать из самой природы вещей, закон станет предметом насмешек, и научные степени станут в короткое время пустыми титулами, тарифы на которые будут всем известны. Но подлинным венцом бедствий станет то, что все будут гордиться своей наукой, не понимая ее сущности. Все станут упрямыми, беспокойными, резонерами, недовольными, въедливыми, непослушными, как если бы они действительно что-то знали. И вот правительство, с огромными трудами и тратами, достигнет только того, что создаст плохих подданных, во всех смыслах слова. Из всего этого следует, что, вместо того чтобы расширять круг знаний в России, его необходимо сузить, для блага самой науки; это совершенно противоположно той энциклопедической горячке, которая стала одной из величайших болезней момента».

Второе письмо имеет точную датировку: Санкт-Петербург, 11 (23) июня 1810 г. Начинает де Местр с очерка старого французского воспитания, которое, по его словам, современная Франция пытается возродить; это иезуитский план, сходный с курсом русских духовных семинарий, прототипом для которых он послужил. Обоснование таково: «Обратите внимание, г. граф, на мудрость наших предков. Поскольку все (я имею в виду высшие классы) должны уметь хорошо мыслить, хорошо говорить и хорошо писать, они ограничили общее образование этими тремя пунктами. Затем каждый принимал свое решение и предавался той отдельной науке, которая была ему нужна. Никогда они не думали, что нужно было бы знать химию, чтобы стать епископом, или математику, чтобы быть адвокатом. Начальное образование не выходило за рамки, которые я изобразил. Так были воспитаны Коперник, Кеплер, Галилей, Декарт, Ньютон, Лейбниц, оба Бернулли, Фенелон, Боссюэ и множество других; это весьма точно доказывает, что такая манера годилась лишь для того, чтобы исказить и сузить наш ум, как вещают краснобаи века сего». Шестилетний курс. совмещающий задачи среднего и высшего образования (М. М. Сперанский действительно торопился), подвергается жестокой и язвительной критике (здесь нам опять не удастся избежать длинной цитаты):

«Языки латинский, греческий, славянский, французский и немецкий. Чтение наиболее выдающихся авторов на этих языках и анализ лучших отрывков из их произведений. — Аналитическое чтение Гомера и Демосфена, Вергилия и Цицерона. Всеобщая история, история России, священная история, церковная история, философский очерк общей истории; география, хронология. Геометрия, алгебра, чистая математика, прикладная математика, трансцендентная математика, исчисление бесконечно малых, математическая география; естественная история; физика; введение в познание небесных тел. Химия. — Физическая география земного шара. — Систематическое изложение физических наук, — и различные теории о происхождении мира и его революциях. Логика, теория и практика. — История философии, краткое изложение системы познаний о человеке, идеология, психология, космология. Изложение системы моральных наук. — Понятия о правах и обязанностях, следуя их взаимоотношениям с правом публичным, гражданским и правами человека. — Русское гражданское право. Этика, или наука о нравах. Археология и нумизматика. Наставление о религии. Чтение Нового Завета. Введение в эстетику (слово, изобретенное немцами), или в науку о красоте в искусстве. История искусств у древних и новейших народов, по Винкельману и др. Обязанности человека и гражданина. — Понятия об организации обществ. Основополагающие понятия о различных правах. Гимнастика, танцы, плавание и т. д. Трудно убедить себя в том, что этот план был написан и представлен всерьез. Как! все нации Европы посвящали семь лет изучению латинского языка, его классическим авторам и некоторым элементарным сведениям в философии; учеба была постоянной, дисциплина — строгой, и тем не менее у нас есть пословица, что в коллегиуме можно только научиться учиться. И вот нации молодой, чьи склонности к наукам еще как следует не определились, осмеливаются предлагать план, включающий в себя предметы, каждый из которых занял бы все время курса!.. Такой план нельзя читать хладнокровно; любой образованный человек, пролиставший этот план, не замедлит воскликнуть, что или юные Русские — ангелы, или их наставники сошли с ума. Сомнительно, что ученики лицея смогут в конце курса хорошенько понять названия и собственные предметы детальных наук, включенных в этот нескромный перечень».

С этим «сумасбродным нагромождением наук» нужно разделаться в зародыше. В списке наук, подлежащих исключению из программы, по мнению сардинского посланника, оказались естественная история, история, химия, астрономия, эстетика, наука об искусствах у древних, археология, нумизматика, систематическое изложение физических наук и различные теории о происхождении мира и различных революциях, изложение системы познаний о человеке, идеологию, психологию и т. д., философские понятия о правах и обязанностях и греческий язык.

«Поверьте, г. граф, трудолюбивым людям, которые занимались этим языком, столь красивым и столь трудным: нет в России ни одного юноши, рожденного в высших классах общества, кто не предпочел бы проделать три кампании и участвовать в шести регулярных баталиях, нежели затвердить назубок одни только греческие спряжения».

Если вводить классическое образование, и серьезно, то нужно ограничить возраст поступления на службу: юноша не должен с этим торопиться. Вопрос формулируется так:

«Вот первый вопрос: Е. И. В. хочет или не хочет водворить в своих государствах классическое образование? Если он решает отрицательно, то нужно изгнать из образования ученые языки, которые заняли бы практически все время. Если же положительно, нужно на первый план выдвинуть латынь, сопроводив ее только изучением математики (прекрасная и ценная наука), с дополнением некоторых чтений по географии и истории. И вот — больше, чем нужно, чтобы занять все время. Но нельзя строить себе иллюзий; напротив, необходимо безоговорочно решиться в пользу да или нет».

А. А. Васильчиков, биограф министра просвещения, дает этим письмам такую характеристику:

«Они пропитаны дидактизмом и среди софизмов, которыми они пересыпаны, слышится голос благосклонного учителя, обращающегося ex cathedra к малоопытному ученику. Далее он цитирует знаменитые слова умнейшего славянофила Ю. Ф. Самарина: «И это все принимал к сведению, по крайней мере выслушивал, Русский министр народного просвещения! Мы не знаем, что он отвечал, не знаем даже отвечал ли что-нибудь; но доказательством его беспримерного долготерпения, служит одно уже то обстоятельство, что переписка длилась довольно долго… Он подступает к Русскому министру народного просвещения, уставив в него строгий начальствующий взгляд, хватает его за ворот, трясет, поднимает с министерских кресел, садится на его место и, поставив его перед собою как школьника, читает ему нотацию о том, что для России нужно и что не нужно, как управлять Русскими и чему их учить, или точнее, чему их не учить». Отдавая справедливость всем исключительным качествам критика (мы полагаем, что это один из сильнейших, если не сильнейший аналитический ум России его эпохи), нужно сказать, что ненависть к иезуитам привела его к совершенно превратным образовательным выводам. Вопрос о том, созданы ли русские для наук, для государственной администрации был, разумеется, праздным. А вот то, что касается школьного дела, намного серьезнее. Исходный проект предполагал, что за 6 лет можно дать детям комбинированное среднее и высшее образование, сообщив все сведения, которые могут потребоваться для служебного и общественно-политического их поприща. На бумаге это легко организовать, и в этом даже нетрудно отчитаться. Но детская природа отомстит тем, что для учеников школьные годы пройдут бесследно, и они покинут училище с большим запасом житейских впечатлений, но практически с теми же знаниями, с какими вступили в него, и не возмужав умственно (насколько это обеспечивается школой). Этот процесс очень хорошо подметил самый одаренный ученик первого приема, писавший кн. П. А. Вяземскому 27 марта 1816 г.: «Но целый год еще плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год еще дремать перед кафедрой… это ужасно». И Ю. Ф. Самарин, позднее выступавший за классическое образование, мог бы отнестись к критике де Местра с большей справедливостью. А ведь М. М. Сперанский, как мы помним, именно широкий охват лицейского курса считал его главным достоинством! — Критика де Местра привела к сокращению количества предметов в окончательном варианте проекта, но радикально улучшить его не удалось; учебный план Царскосельского лицея представляет собой доведение до абсурда общих недостатков александровской образовательной реформы. Гений же учился в лицее плохо и вынес из него немного; впоследствии сам он, по свидетельству М. П. Погодина, сожалел об упущенных возможностях: «С лекции к Пушкину, долгий и очень занимательный разговор об русской истории, — «Как рву я на себе волосы часто, — говорит он, — что у меня нет классического образования»».

граф Алексей Разумовский

Гр. А. К. Разумовский попросил дозволения показать эти письма Императору. Тот, рассудив, что мысли де Местра справедливы и его преданность не подлежит сомнению, приказал дать им ход. Остановимся на официальном критическом отзыве министра:

«Средства, изложенные в сем проекте к достижению цели, не совсем соображены с оною… понятие о важных частях службы и о тех, кто к оным приготовляется, долженствовало бы определить выбор в науках и в языках, для них потребных. Знания, всякому благовоспитанному приличные, надлежит различать от наук, в особенности нужных только некоторого состояния людям. Но в Начертании Лицея на сие внимания не обращено. Предписывается в нем обучать, например, химии, астрономии и другим отвлеченнейшим частям математики. Нужны ли сии науки министру, судье, дипломату и другим состояниям обыкновенной гражданской службы? Нет сомнения, что и между воспитанниками Лицея будут редкие таланты, кои, по особенной склонности, могут углубиться в сии науки; но таковым открыт путь в университеты, где преподаются науки во всей обширности. История мнений философских о душе, идеях и мире, большею частию нелепых и противоречущих между собою, не озаряет ума полезными истинами, но помрачает заблуждениями и недоумениями. Естественную историю, нарочитым образом и в обширности, преподавать такому роду юношества, которого воспитание имеет другое, а не ученое назначение, излишне. Греческий язык также нужен состоянию ученому, а в государственной службе, по многим отношениям, несравненно нужнее язык немецкий, который в Лицее вовсе не полагается. Множество и важность предметов, которым воспитанники Лицея должны учиться, также не соображены ни с возрастом, ни со временем, которое они пробыть должны в сем учреждении. Они принимаются от 10 до 12 лет, и должны пробыть в Лицее только 6 лет. Возможно ли успеть в столь короткое время в толь многих и важных предметах, каковые предписаны в сем училище? Если же кто и успеет, то получит обо всем понятия смешанные, скороспелые, кои такового многоведа сделают скорее несносным и вредным педантом, нежели основательным знатоком». «Таковые несообразности и другие недостатки в плане Лицея убеждают меня составить новый проект оному, который не замедлю представить на Высочайшее усмотрение».

Другой документ, в виде ответов на вопросы, показывает, что некоторые принципиальные моменты (чины от 14 до 9 класса для выпускников, прием на военную службу на тех же правах, что из Пажеского корпуса, особое управление (без разъяснений, что бы это значило) решались в беседах с самим Императором. Отметим, что министр, на которого было возложено высшее руководство лицеем (отдельно от собственно министерских обязанностей), принимал самое живейшее участие в управлении им, высказывал свою позицию касательно награждения учеников, выгод и поощрений преподавателям и т. п. Впоследствии граф присутствовал на похоронах первого директора Лицея и ходатайствовал перед Императором за его осиротевшее семейство. 27 января 1814 г. по инициативе министра был приведен в исполнение Высочайше утвержденный план о создании подготовительного заведения при Лицее — благородного пансиона.

Рескрипт министру от 19 августа 1810 г. просвещения гласил: «Утвердив постановление о Лицее, учреждаемом в Сарском Селе, и штат сему заведению, имеющему состоять в непосредственном ведении Министерства народного просвещения, и пользоваться правами, Российским Университетам присвоенными, возлагаю на вас ныне же приступить к образованию сего заведения». Так началась лицейская история.

Чтобы сообщить об ошибке, выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
К комментариям
Комментариев пока нет
Больше статей